На обледенелом столбике у замёрзшей берёзы восседал Профессор Синицын. Он заведовал кафедрой зимних наук и носил строгий, врождённый галстук — чёрную полосу на лимонно-жёлтой груди. Галстук был безупречен.
Воробьиная ватага, его вольнослушатели, сидела по соседству. Они не столько слушали, сколько хулиганили.
— Правило первое! — отчеканил Синицын, распушая жёлтые щёки. — Нахохлиться! Правило второе — найти семечко! Правило третье — снег не есть, это обман желудка!
Один воробей чесал лапкой крыло, другой дёргал соседа за хвост, а третий, самый наглый, пытался стащить у Профессора невидимую крошку. Синицын грозно шипел — он был птицей строгой и свою «кафедру» не делил. Но в душе не обижался. Ведь галстук — это статус. А статус греет лучше пуха.
Но зима в тот год выдалась не просто лютой — она была злой. Ветер выдувал тепло из-под перьев, а мороз щипал лапки до дрожи. Желудок Профессора пел пустые, протяжные песни. Снежинки липли к его чёрной полоске, пытаясь стереть её важность, превратить профессора в обычный жёлтый комочек. Синицын делал вид, что это новая модная коллекция, но лапка предательски подрагивала.
Вдруг хрустнул снег. Сквозь колючую метель проступил силуэт в большом пуховике. От рта шёл лёгкий пар — казалось, перед ним стояла маленькая ходячая печка. Девочка остановилась у столбика, заглянула в бумажный пакетик и тихо высыпала на снег горсть чёрных семечек. А рядом положила кусочек свежего, с белым бочком, сала.
— Кушайте, пташки, — прошептала она, и от её голоса стало чуточку теплее. — Это вам.
Воробьи тут же забыли про лекции и подняли гвалт: кто смелее, кто ближе. Но Профессор Синицын не шипел. Он не слетал прогонять нахлебников. Он смотрел на семечки. Потом на девочку. Потом снова на семечки. Он попытался ещё выше выпятить грудь, чтобы врождённый галстук смотрелся строже, но живот заурчал так громко, что это было слышно даже сквозь ветер.
Гордость растаяла. Настоящий учёный знает: когда тебе дарят жизнь, нужно не рассуждать о статусе, а принимать дар.
Синицын вздохнул — так, что последняя снежинка слетела с его плеча, — и первым камнем упал на снег.
Он жадно схватил кусочек сала. Ведь в суровые зимы жир — это чистая практика выживания, а семечки — так, теория для десерта. Подкрепившись, он важно взмыл обратно на свой постамент и посмотрел на девочку. Она улыбалась. И в этой улыбке было столько света, что даже врождённый галстук перестал казаться просто знаком статуса. Он стал талисманом.
— Лекция окончена, — негромко объявил Синицын, стряхивая с груди крошки. — Мы выяснили главное: природа сурова, коллеги. Но в ней есть исключения.
Воробьи, уже вовсю дравшиеся за лучшие куски сала, одобрительно зачирикали. Хулиганская натура взяла своё, но Профессор только снисходительно прищурился. В конце концов, с аспирантами всегда так.
Девочка ушла, оставив на снегу маленькие следы. А на старом столбике до самого вечера сидел Профессор. И в его чёрных бусинках-глазах отражалось небо, полное тишины, снега и надежды.