Всё началось в те далекие времена, когда город отвернулся от Солнца.
Именно тогда на его улицах появился Человек, чей шаг был неслышен, а одежды мерцали мягким, приглушенным золотом. Он называл себя Мастером Золотых Сумерек. Он приходил лишь по приглашению, когда последний луч покидал город и за окнами сгущались тени. Он собирал людей в закрытых комнатах, за плотно затворенными ставнями, и голос его вкрадчиво шелестел, подобно шелку:
— Только вам, моим истинным друзьям, — шептал он с ласковой и печальной улыбкой, — я открою тайну подлинного величия. Посмотрите, как утомительно яркое сияние Солнца. Оно не знает деликатности, обнажая каждую случайную соринку на вашем платье, каждую честную морщинку на вашем челе... Разве ваши души, столь тонкие и сложные, не заслуживают более бережного взгляда?
Люди замирали. А Мастер продолжал, и слова его лились, словно густой мед:
— Я принес вам дар, который недоступен невежественной толпе. Мы создадим мир, где свет будет ласкать, а не судить. Мы зажжем свои огни — кроткие, послушные, которые окутают всё вокруг дымкой благородного полумрака. В этом золотистом сиянии исчезнет резкость, а ваши лица обретут таинственную глубину. Вы станете хозяевами собственной красоты, и ни одно зеркало больше не посмеет ранить вас своей холодной правдой...
И люди, опьяненные этой сладкой тайной, поверили своему «утешителю». С воодушевлением они принялись возводить высокие стены, чтобы укрыть свой уютный мир от взора Солнца. Они сами, бережно и ревностно, зажгли сонмы дымных факелов, которые Мастер назвал «Светочами Внутреннего Величия». Вместе с Солнцем они возненавидели и воду — ведь она была живым отражением небесного света. Горожане объявили источники «опасными», а старые зеркала разбили или спрятали глубоко в подвалы. Само искусство отражать истину они предали забвению, провозгласив, что отныне верным мерилом человека является лишь его собственное мнение и ласковый шепот единомышленников.
Прошли столетия. Память о чистоте растаяла. Пыль дорог и копоть факелов так плотно легли на их лица, что люди приняли эту корку за свою истинную кожу. Чтобы окончательно оправдать эту жизнь, горожане издали указ: «Отныне считать густую черноту лица единственно верным, здоровым и благородным румянцем». И те, чьи лица были темнее других, считались в том городе самыми достойными.
Но выжженная факелами пустота требовала утоления. Горожане искали забвения не только для глаз, но и для сердца. Вы спросите: что же они пили, если стали бояться прозрачных ручьев?
О, они научились утолять жажду мутным варевом. Они собирали дождевую воду из канав, смешивали её с горькими травами и пряным дурманом, долго кипятили в закрытых котлах, пока она не становилась тяжелой. Это питье не давало прохлады, оно лишь вызывало новую жажду и еще сильнее застилало взор. Но горожанам казалось, что так и должно быть. В городе по-прежнему синели озера, но люди перестали смотреть в воду. Старики, ласково гладя детей по запыленным головам, наставляли их: — Не подходи к источнику, дитя. Вода слишком холодна и бездушна. Она сотрет твой неповторимый облик, оставив вместо него лишь бледную, пугающую пустоту. Поверь: если ты смоешь свой румянец — ты потеряешь себя самого. Ты просто исчезнешь.
Но однажды настал час, когда настоящий рассвет всё же перешагнул через стены. Свет не боролся с камнями — он просто просочился сквозь трещины, пролился сверху, не заметив преград. И в этом безмолвном торжестве на площадь ступил Странник. Он принес с собой Нечто, укрытое полотном, сотканным из облачного пуха. Когда ткань скользнула вниз, город ахнул. Перед ними стояло Зеркало — чистое, как застывшая слеза, и глубокое, как само небо.
Первый же прохожий, взглянув в него, в ужасе отпрянул:
— Посмотрите, какую нелепицу оно мне показывает! Это лживое стекло издевается над моим прекрасным лицом!
Толпа всколыхнулась, люди стали хвататься за камни, выкрикивая:
— Наш черный румянец — самый верный и прекрасный в мире! Зеркало — враг нашей правды! Разбейте его!
Ярость не видит того, что у неё под ногами. Никто не заметил, как сквозь сомкнутые ряды бессмысленной и жестокой толпы, словно легкое дыхание ветра, проскользнула маленькая фигурка. Такой же чумазый и запыленный, как все в этом городе, мальчик возник перед Зеркалом так просто и тихо, будто всегда там стоял. Руки с камнями застыли. Крик оборвался. В наступившей пронзительной тишине люди увидели: в самом центре их яростного круга, под защитой безмолвия Странника, стоит ребенок.
Мальчик заглянул в Зеркало и замер. Он не узнал того, кто смотрел на него из глубины — это лицо было чужим, покрытым темной коркой. Но за этой маской, в самой глубине отраженных глаз, он вдруг увидел искру знакомого Света. Этот Свет был точно таким же, как в глазах Странника. Странник лишь бережно протянул ему чашу, и в ней заискрилась живая вода. В этом чистом звуке мальчик почувствовал что-то бесконечно родное — словно тихую колыбельную, которую он слышал еще до того, как научился дышать пылью города.
В этот миг он осознал: Зеркало показало ему, насколько он почернел, но Чаша обещала, что эта чернота — не он сам. Мальчик понял, что грязь на лице — лишь пыль чужих дорог и копоть чужих костров, а живая вода в ладонях — это его возвращение к самому себе.
Осторожно, будто касаясь невидимой струны, он зачерпнул прохладу и омыл лицо.
Люди негодовали и ужасались:
— Безумец! Что ты делаешь? Ты смываешь свою красу! Ты нарушаешь закон! Ты исчезнешь!
Но чем больше воды касалось его кожи, тем ярче становились глаза мальчика. С каждым движением из-под серой маски проступал живой, сияющий Лик — тот самый, Первозданный, что был дарован ему в самом начале жизни. Мальчик не спорил. Он просто смотрел в Зеркало и улыбался ему, а Зеркало — эта Небесная Красота — улыбалось ему в ответ.
В тот миг он понял: Зеркало пришло не для того, чтобы напугать его темнотой. Оно пришло для того, чтобы он вспомнил свой Свет. И этот свет был древнее и сильнее всех указов на свете.