Слепому подарили краски, но не со злобы – шутки ради,
И видели, как от бедняги привычный уходил покой;
Он молча трогал каждый тюбик, и кистью свои пальцы гладил,
И осторожно прикасался к холсту дрожащею рукой.

На врагов я руку поднимаю
От любви великой, не простой.
Всем другим в диковину, я знаю,
Видеть странный образ жизни мой.

Очень стараюсь.
Совершаю массу добрых дел
(Точнее, тех, что принято называть добрыми)...

Катька, Катышок, Катюха - тоненькие пальчики.
Слушай, человек-два-уха, излиянья папины.
Я хочу, чтобы тебе не казалось тайной,
почему отец теперь стал сентиментальным.

Кем я был? Могильною травою?
Хрупкой галькою береговою?
Круглобоким облачком над бездной?
Ноздреватою рудой железной?

Любовь моя бродит по улицам города.
Разве имеет значенье, куда она путь свой направила.

Порвана времени нить. Не моя это больше любовь, может каждый с ней говорить.

Все непреложней с годами, все чаще и чаще,
я начинаю испытывать странное чувство,
словно я заново эти листаю страницы,
словно однажды уже я читал эту книгу...

Как праведники в смертный час
Торопятся шепнуть душе:
"Ступай!" - и не спускают глаз
Друзья с них, говоря: "Уже"...

Я не хочу прожить, в Христа играя!
Я не хочу до вечности ползти.
Я не желаю ковылять до рая
вразвалочку, зевая по пути.

Так уж устроено у людей,
Хотите вы этого, не хотите ли,
Но только родители любят детей
Чуть больше, чем дети своих родителей.